Романова Елена (romanova_l) wrote,
Романова Елена
romanova_l

Духовный подвиг: А. Медем. Часть 2

Начало статьи...Часть1
Граф Александр Медем: "наша кровь зря не пропадёт..."


Рассказ — о святом Александре, графе Медеме, владельце имения Александрия Хвалынского уезда, жизнь которого была примером удивительного мужества и преданности: своему делу, своей семье, своей стране, своей вере.

Связь Александра Оттоновича с епископом Петром и его деятельность в качестве члена церковного совета не остались без внимания следователя. Его «признали» активным участником указанной выше организации и более того — ее представителем и организатором в городе Хвалынске. Также он якобы «держал связи с руководителем данной организации гражданином Комаровым Анатолием, от коего получил конкретные указания о планах организации и методах борьбы против соввласти, по агентурным данным, сам лично высказывал уверенность, что теперь не скоро удастся покончить с соввластью».

Александр Медем. Фото из уголовного дела. 1929 годТак граф Медем попал в групповое следственное дело за номером 1200, возбужденное против духовенства и мирян Саратовской губернии во главе с епископом Петром (Павлом Соколовым), по делу проходило всего 36 человек. 23 августа 1923 года Александра Оттоновича вновь арестовали.

«Аресту как всегда предшествовал обыск,— вспоминает младшая дочь Александра.— И снова — дом вверх дном. Затем папа попрощался, и его повезли на пристань, чтобы пароходом отправить в Саратов. Мама с Софинькой поехали проводить.

И в доме опустело. Я тихо плакала. Из моего угла меня извлекла бабушка (Е. М. Черткова.— А. Н.). В своей комнате она согрела и приласкала, словами и лаской старалась утешить».

Графа Медема посадили в разгар уборочной страды — чтобы прокормить семью, Александр Оттонович занимался посевом, уборкой и молотьбой хлеба, для чего арендовал несколько десятин земли и обрабатывал их — и семья рисковала остаться без урожая. Все дела по организации дальнейших полевых работ легли на плечи юной Софьи. Она поехала на место, «геройски» собрала так называемую «помочь» — деревенские друзья помогли собрать урожай и засеять озимые.

Однако следственного материала, связанного с религиозной деятельностью графа, было недостаточно, и обвинение развалилось. В октябре «за недоказанностью состава преступления» графа Медема освободили. Многих, проходивших по делу № 1200, осудили. Епископа Петра сослали на Соловки.

Испытания закалили душу Александра Оттоновича. Его жена сообщает в одном из писем: «…За эти годы он необыкновенно вырос нравственно. Такой веры, такого мира и спокойствия душевного, такой истинной свободы и силы духа я в жизни не видела. Это не только мое мнение, могущее быть пристрастным,— все это видят, и этим мы живы — больше ничем, ибо самый факт, что мы такой семьей существуем, не имея ничего, кроме надежды на Господа Бога, это доказывает…».

Аресты и тяжелый труд подорвали здоровье графа. В конце 1920 года стали нарывать пальцы. Долго мучаясь, дело закончилось ампутацией половины указательного пальца на правой руке, мизинца и безымянного на левой.

В трудах и заботах о близких Александр Оттонович встретил очередное испытание. 10 августа 1924 года после продолжительной и мучительной болезни скончалась Елена Михайловна Черткова. Похоронили ее на Хвалынском кладбище. Это была первая могила семьи Медем в городе.

Беда не приходит одна. В феврале 1925 года подкралось «самое большое горе семьи» — серьезно заболела Мария Федоровна. Летом из Германии пришла печальная весть о смерти Оттона Людвиговича. Он скончался 29 июня 1925 года в имении сестры Кронвинкль.

К концу осени печальная развязка с болезнью Марии Федоровны стала ясна. Александр Медем писал сыну: «Дорогой мой мальчик. Сегодня уже восемнадцатый день, что мама скончалась, и я все не могу себя заставить тебе написать. Первое время просто от физической усталости я не мог писать (писал одно слово вместо другого), а теперь не могу собраться с мыслями и воспоминаниями, чтобы тебе все подробно описать.

С началом октября ей стало значительно хуже — начался процесс в горле, она с трудом жевала, говорила шепотом. Каждый глоток в последнее время вызывал удушливый кашель. Часто она страдала спазмами в горле (это было самое мучительное). Исхудала она страшно и слабела быстро. Особенно последние дни. Она ужасно, бедненькая, страдала. Несколько раз горько плакала, как маленькая, и говорила: ”Хоть бы Господь меня пожалел и прекратил мои страдания”. По ночам она спала иногда хорошо, благодаря наркотикам, но часто просыпалась и молилась. Часто говорила: ”Господи! Тебе несу мои страдания”.

Я так молился о ее выздоровлении, с такой верой, что до последнего дня не допускал мысли, что мне Господь откажет. И в ней я поддерживал эту уверенность, и она верила…

Храм во имя святых равноапостольных Константина и Елены в бывшей Александрии (ныне пос.Северный)…Последние двое суток я совершенно не спал, хотя она спала. В воскресенье я к обедне не пошел, так как не хотел ее оставлять (хотя и не верил, что это конец)… Часов в 5 вечера она отхаркиваться больше не могла, и тут только я понял, что Господь Бог мою мольбу удовлетворить не хочет. Я ей предложил послать за о. Петром, ”чтобы помолиться”. Она с радостью согласилась и пожелала причаститься. Часов в 8 он ее причастил, и она успокоилась и затихла. Я все время держал ее руку. Она позвала сначала Дину, благословила ее и затем прижала мою голову к груди, стала ее крестить и говорить: ”Теперь я буду с детьми прощаться — Федюшенька мой, мальчик мой, благословляю тебя на счастливую жизнь, Христос с тобой, мой Федюшок. Потом Софиньку… Потом брата Мишу… Потом тетю Грушу. Потом Катю”. (Я пишу, как она говорила). После этого она позвала по очереди тетю Мими и Зиновию Михайловну, Грушу и ее дочь и со всеми простилась. Еленушку она не позвала, а я не стал напоминать, предполагая, что она с ней не находит нужным прощаться, ожидая скоро с ней встретиться в лучшем мире. (Еленушка очень сейчас плоха — ждем ее кончины ежечасно).

Сердце мое разрывалось, и я ей сказал, чтобы и меня Господь призвал скорее — ”я не могу без тебя жить”. Она крепко прижала мою голову и сказала: ”Не плачь, мой милый,— я знаю, ты скоро со мной будешь”. Глаза ее все время были устремлены на икону Б[ожией] Матери, которая висела на стене передней, и она молилась до последней минуты… Мне так ужасно захотелось еще ее услышать, что я не выдержал — обнял ее и сказал: ”Манюшенька, скажи мне хоть одно слово еще”. Она крепко сжала мою руку и произнесла совершенно ясно: ”Миленький мой, мне так хорошо, так хорошо — только тебя жалко”. После этого она больше не говорила. В груди у нее клокотание все делалось тише, и после последних слов, не больше как через 5–7 минут, она скончалась. Такой чудной смерти я никогда не видел. В полном сознании и спокойствии духа. Действительно, ”безболезненно, непостыдно и мирно”. Насчет же ”доброго ответа” сомневаться тоже не приходится. Видно, Господь не нашел возможным нашу просьбу исполнить. У меня сердце разрывается, но все же приходится сказать, что Господь лучше знает, что для нас нужно. Очевидно, это нужно и, очевидно, это лучше. Да будет воля Его…».

Мария Федоровна умерла 6 декабря 1925 года в половине двенадцатого ночи. По два раза на дню служили панихиду по усопшей. Из уважения к Александру Медему в этом принимало участие все духовенство города. Приходил петь и соборный хор.

Страдания бедной Еленушки закончились на первый день Пасхи 3 мая 1926 года. Похоронили ее рядом с матерью и бабушкой. После смерти жены и дочери Александр Оттонович почти каждый день ходил на кладбище к могилкам родных и на службы в монастырскую церковь. «Так молился, так молился… Во время богослужения иногда шмыгал носом — душили слезы, которые он смахивал культяпым пальцем»,— вспоминала Александра.

В 1926 году он писал сыну: «Напор на Церковь, одно время ослабевший, снова, по-видимому, крепнет… На Кавказе и др. окраинах отбирают последние церкви у православных и передают живоцерковникам — этим антихристовым слугам. У нас пока тихо. ”Живых” у нас нет. Но, вероятно, и до нас эта волна докатится. В этом случае, конечно, первым полечу я. Я нисколько этого не боюсь — даже буду этому рад. Но одно противно — нами будут восхищаться, проливать слезы, почитать за мучеников за веру православную и пр. — но никто рискнуть собой не пожелает, и мы будем в ничтожном меньшинстве. Это, конечно, рассуждения от лукавого. На все воля Божия. Мы свое дело сделаем, и, конечно, наша кровь (если ей суждено пролиться) зря не пропадет».

Осенью 1928 года Свято-Троицкий монастырь разогнали, устроив в нем клуб садово-огородного техникума. 4 января 1929 года графа Александра Оттоновича в очередной раз арестовали. Официальной причиной стали поступившие в ОГПУ сведения о наличии у Медема огнестрельного оружия.

Никакого оружия при обыске не нашли, явно, что искали совершенно другое — всего было изъято 32 предмета. В основном это переписка графа с дочерью Софьей, открытки, конверты с адресами знакомых и друзей, «американский журнал», план Хвалынского уезда, письма священнослужителей, в том числе и митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского) — выдающегося деятеля Церкви, ныне прославленного в лике святых.

13 февраля 1929 года уполномоченный вынес обвинительное заключение по следственному делу № 7. Выяснилось, что обвинение основывалось на устном материале — показаниях и доносах, позволяющих сделать следующие выводы: «В последнее время, начиная с февраля месяца 1927 года, в аппарат уездного уполномоченного ОГПУ, а позднее и в Вольский Окротдел ОГПУ поступали сведения о том, что Медем часто выезжает в деревни, расположенные в б[ывшем] его имении, в частности на мельницу совхоза № 68, где среди рабочих и помольцев распространяет слух, дискредитирующий Советское Правительство.

Иконостас храма во имя святых равноапостольных Константина и Елены в бывшей Александрии (ныне пос.Северный)Кроме того, Медем при посещении сел Б[ольшой] Федоровки и Черного Затона среди кр[естьянст]ва распространял слух о том, что Советское правительство ведет неправильную политику в отношении крестьян, не умея ”хозяйничить”, дерут большие налоги и что положение в хозяйстве может улучшиться, если передадут в частное пользование, тогда и крестьянину будет легче.

Медем среди духовенства и монахов г. Хвалынска ведет антисоветскую работу. Будучи председателем монастырского коллектива верующих и с обращением митрополита Сергия о поминовении власти, Медем среди духовенства говорил: обращение вызвано под давлением расстрела. Поминать безбожную власть, ее не только поминать и молиться за нее, а нужно с ней бороться» (видно, что уполномоченный не владел грамотой, смысл вывода ясен, авторская формулировка сохранена.— А. Н.).

17 мая 1929 года особое совещание при Коллегии ОГПУ СССР, рассмотрев следственное дело, постановило: Медема Александра Оттоновича из-под стражи освободить, лишив права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, означенных губерниях, округах, Нижневолжском и Северокавказском округах с прикреплением к определенному месту жительства, сроком на три года считая с 10 января 1929 года.

Запрет на проживание в Нижневолжском крае, в состав которого входил и Хвалынск, означало вынужденное расставание Александра Оттоновича с родными и любимыми местами, могилами близких людей и худо-бедно налаженной жизнью.

Пробыв в Хвалынске установленный срок, около двух недель, налегке Александр Оттонович отправился в Сызрань. Благо, что город находился рядом с Хвалынском, и у Медемов там были знакомые.

Относительное благополучие семьи было недолгим. 11 декабря 1930 года Александра Оттоновича вновь арестовали. Младшая дочь Медема вспоминала: «Часов в 10–11 вечера — с детства знакомый отвратительный стук. Ну, конечно, незваные гости … и больше я отца не видела».

На допросах Александр Оттонович как грамотный юрист и порядочный человек держался благородно и достойно. Когда следователь спросил его, каких он придерживается политических убеждений и каково его отношение к Советской власти, подследственный Медем ответил: «Определенных политических убеждений я не имею, поскольку я не занимался политикой. К существующему строю мое отношение лояльное. С программой коммунистической партии и Советской власти я не согласен». При попытке выявить «сообщников» графа следователь получил следующий ответ: «Знакомых в городе Сызрани, которых я посещаю или которые посещают меня, нет. ”Шапочных” знакомых, то есть лиц, которых я знаю по фамилии и в лицо, немного; также имеются в городе Сызрани такие лица, с которыми на улице при встречах раскланиваюсь, но их фамилии часто не знаю. Назвать тех лиц, которых я знаю по фамилии и в лицо, затрудняюсь, поскольку я их очень мало знаю и выставлять их в качестве своих хороших знакомых не желаю». Озадаченный таким ходом допроса следователь продолжил: «Так есть ли у вас люди, которых вы знаете в городе Сызрани?».— «Люди, которых я знаю в городе Сызрани, имеются. Назвать я их не могу, потому что я их не вспомню»,— ответил Медем. «Отказываетесь ли вы, гражданин Медем, назвать людей, которых вы знаете, или нет?» — не унимался допрашиватель. Александр Оттонович подтвердил, что отказывается, потому что не может их вспомнить. Ответы графа следователь подытожил: с одной стороны, люди, которых гражданин Медем знал, имелись, а с другой, он их не знал.

Подтвердив выводы чекиста, Медем был вынужден дать следующую расписку: «Ниже подписываюсь в том, что мне со стороны ведущего дело было 28 декабря 1930 года объявлено о том, что я своим отказом назвать людей, которых я знаю в городе Сызрани, препятствую выяснению всех обстоятельств дела и, таким образом, снимаю ответственность с сызранского отдела ОГПУ в соблюдении соответствующих процессуальных норм в части срока содержания под стражей». Далее следовала приписка: «Из лиц, которых я знаю по имени, отчеству и фамилии, я некоторых в данное время помню, но назвать и этих отказываюсь по той причине, что выдвигать людей, которых я случайно вспомнил, этим самым совершая к ним несправедливость,— не нахожу возможным».

В начале 1931 года у Александра Оттоновича обострился давно беспокоивший его туберкулезный процесс в легких, что было связано и с образом жизни (он много курил), и с тяжелыми условиями заключения. 22 февраля его перевели в больничный корпус сызранской тюрьмы. А в начале весны к Софье и Александре пришли вести, что их отцу совсем плохо. Они приехали в Сызрань, где хлопотали о свидании. Наконец разрешили — на следующий день. «А когда мы явились в назначенное время,— вспоминала Александра,— оказалось поздно… Ответили: “Еще вчера схоронили”. Где — не сказали».

Александр Медем скончался 1 апреля 1931 года от отека легких в тюремной больнице. 3 апреля дело в связи со смертью заключенного прекратили. 10 июня 1999 года Александр Оттонович Медем был реабилитирован.

20 августа 2000 года решением Архиерейского Собора Русской Православной Церкви Александр Медем был прославлен в лике святых в Соборе новомучеников и исповедников Российских. День памяти мученика Александра был установлен на 10 ноября.

11 ноября 2007 года, в год 130-летия графа Александра Медема, был освящен храм во имя святых равноапостольных Константина и Елены в бывшей Александрии (ныне поселок Северный). Он был восстановлен по инициативе и при деятельном участии внучки храмоздателя Ольги Федоровны фон Лилиенфельд-Тоаль (урожденной Медем) в память о мученике Александре и его семье.

/Алексей Наумов, Журнал «Православие и современность» № 9 (25) за 2008 г./


Tags: А. Медем, Бог, Вера, Духовный подвиг
Subscribe

Posts from This Journal “Духовный подвиг” Tag

  • Духовный подвиг: А. Медем. Часть 1

    Граф Александр Медем: "наша кровь зря не пропадёт..." Рассказ — о святом Александре, графе Медеме, владельце имения Александрия…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments